Илья Ильф и Евгений Петров «Двенадцать стульев»

Легенда о великом комбинаторе,

или

Почему в Шанхае ничего не случилось

Илья Ильф и Евгений Петров «Двенадцать стульев»

Происхождение легенды

В истории создания «Двенадцати стульев», описанной мемуаристами и
многократно пересказанной литературоведами, вымысел практически неотде-
лим от фактов, реальность — от мистификации.
Известно, правда, что будущие соавторы, земляки-одесситы, оказались в
Москве не позже 1923 года. Поэт и журналист Илья Арнольдович Файн-
зильберг (1897-1937) взял псевдоним Ильф еще в Одессе, а вот бывший сот-
рудник одесского уголовного розыска Евгений Петрович Катаев (1903-1942)
свой псевдоним — Петров — выбрал, вероятно, сменив профессию. С 1926 го-
да он вместе с Ильфом работал в газете «Гудок», издававшейся Центральным
комитетом профессионального союза рабочих железнодорожного транспорта
СССР.

В «Гудке» работал и Валентин Петрович Катаев (1897-1986), брат Петро-
ва, друг Ильфа, приехавший в Москву несколько раньше. Он в отличие от
брата и друга успел к 1927 году стать литературной знаменитостью: печа-
тал прозу в центральных журналах, пьесу его ставил МХАТ, собрание сочи-
нений готовило к выпуску одно из крупнейших издательств — «Земля и фаб-
рика».
Если верить мемуарным свидетельствам, сюжет романа и саму идею соав-
торства Ильфу и Петрову предложил Катаев. По его плану работать надлежа-
ло втроем: Ильф с Петровым начерно пишут роман, Катаев правит готовые
главы «рукою мастера», при этом литературные «негры» не остаются безы-
мянными — на обложку выносятся три фамилии. Обосновывалось предложение
довольно убедительно: Катаев очень популярен, его рукописи у издателей
нарасхват, тут бы и зарабатывать как можно больше, сюжетов хватает, но
преуспевающему прозаику не хватает времени, чтоб реализовать все планы,
а брату и другу поддержка не повредит. И вот не позднее сентября 1927
года Ильф с Петровым начинают писать «Двенадцать стульев». Через месяц
первая из трех частей романа готова, ее представляют на суд Катаева, од-
нако тот неожиданно отказывается от соавторства, заявив, что «рука мас-
тера» не нужна — сами справились. После чего соавторы по-прежнему пишут
вдвоем — днем и ночью, азартно, как говорится, запойно, не щадя себя.
Наконец в январе 1928 года роман завершен, и с января же по июль он пуб-
ликуется в иллюстрированном ежемесячнике «30 дней».
Так ли все происходило, нет ли — трудно сказать. Ясно только, что при
упомянутых сроках вопрос о месте и времени публикации решался если и не
до начала работы, то уж во всяком случае задолго до ее завершения. В са-
мом деле, материалы, составившие январский номер, как водится, были за-
годя прочитаны руководством журнала, подготовлены к типографскому набо-
ру, набраны, сверстаны, сданы на проверку редакторам и корректорам,
вновь отправлены в типографию и т.п. На подобные процедуры — по тогдаш-
ней журнальной технологии — тратилось не менее двух-трех недель. И ху-
дожнику-иллюстратору, кстати, не менее пары недель нужно было. Да еще и
разрешение цензуры надлежало получить, что тоже времени требует. Значит,
решение о публикации романа принималось редакцией журнала отнюдь не в
январе 1928 года, когда работа над рукописью была завершена, а не позд-
нее октября-ноября 1927 года. Переговоры же, надо полагать, велись еще
раньше.
С учетом этих обстоятельств понятно, что подаренным сюжетом вклад Ка-
таева далеко не исчерпывался. В качестве литературной знаменитости брат
Петрова и друг Ильфа стал, так сказать, гарантом: без катаевского имени
соавторы вряд ли получили бы «кредит доверия», ненаписанный или, как ми-
нимум, недописанный роман не попал бы заблаговременно в планы столичного
журнала, рукопись не принимали бы там по частям. И не печатали бы роман
в таком объеме: все же публикация в семи номерах — случай экстраординар-
ный для иллюстрированного ежемесячника.
Разумеется, издание тоже было выбрано не наугад. В журнале «30 дней»
соавторы могли рассчитывать не только на литературную репутацию Катаева,
но и на помощь знакомых. Об одном из них, популярном еще в предреволюци-
онную пору журналисте Василии Александровиче Регинине (1883-1952), заве-
дующем редакцией, о его причастности к созданию романа мемуаристы и ли-
тературоведы иногда упоминали, другой же, бывший акмеист Владимир Ивано-
вич Нарбут (1888-1938), ответственный (т. е. главный) редактор, остался
как бы в тени. Между тем их дружеские связи с авторами романа и Катае-
вым-старшим были давними и прочными. Регинин организовывал советскую пе-
чать в Одессе после гражданской войны и, как известно, еще тогда прия-
тельствовал чуть ли не со всеми местными литераторами, а Нарбут, сделав-
ший при Советской власти стремительную карьеру, к лету 1920 года стал в
Одессе полновластным хозяином ЮгРОСТА — Южного отделения Российского те-
леграфного агентства, куда пригласил Катаева и других писателей-одесси-
тов.
В Москве Нарбут реорганизовал и создал несколько журналов, в том чис-
ле «30 дней», а также издательство «Земля и фабрика» — «ЗиФ», где был,
можно сказать, представителем ЦК ВКП(б). Своим прежним одесским подчи-
ненным он, как отмечали современники, явно протежировал. И характерно,
что первое отдельное издание «Двенадцати стульев», появившееся в 1928
году, было зифовским. Кстати, вышло оно в июле, аккурат к завершению
журнальной публикации, что было оптимально с точки зрения рекламы, а в
этой области Нарбут, возглавлявший «ЗиФ», был признанным специалистом.
Нежелание мемуаристов и советских литературоведов соотнести дея-
тельность Нарбута с историей создания «Двенадцати стульев» отчасти
объясняется тем, что на исходе лета 1928 года политическая карьера быв-
шего акмеиста прервалась: после ряда интриг в ЦК (не имевших отношения к
«Двенадцати стульям») он был исключен из партии и снят со всех постов.
Регинин же остался заведующим редакцией, и вскоре у него появился другой
начальник. Однако в 1927 году Нарбут еще благополучен, его влияния впол-
не достаточно, чтобы с легкостью преодолевать или обходить большинство
затруднений, неизбежных при срочной сдаче материалов прямо в номер.
Если принять во внимание такой фактор, как поддержка авторитетного
Регинина и влиятельнейшего Нарбута, то совместный дебют Ильфа и Петрова
более не напоминает удачный экспромт, нечто похожее на сказку о Золушке.
Скорее уж это была отлично задуманная и тщательно спланированная опера-
ция — с отвлекающим маневром, с удачным пропагандистским обеспечением. И
проводилась она строго по плану: соавторы торопились, работая ночи нап-
ролет, не только по причине природного трудолюбия, но и потому, что воп-
рос о публикации был решен, сроки представления глав в январский и все
последующие номера журнала — жестко определены.
Не исключено, кстати, что Нарбут и Регинин, изначально зная или дога-
дываясь о специфической роли Катаева, приняли его предложение, дабы по-
мочь романистам-дебютантам. А когда Катаев официально отстранился от со-
авторства, Ильф и Петров уже предъявили треть книги, остальное спешно
дописывалось, правилось, и опытным редакторам нетрудно было догадаться,
что роман обречен на успех. Потому за катаевское имя, при столь удачной
мотивировке отказа, держаться не стоило. Кстати, история о подаренном
сюжете избавляла несостоявшегося соавтора и от подозрений в том, что он
попросту сдал свое имя напрокат.
Есть в этой истории еще один аспект, ныне забытый. Игра в «литератур-
ного отца» — общеизвестная традиция, которой следовали многие советские
писатели, охотно ссылавшиеся на бесспорные авторитеты — вроде Максима
Горького. Но в данном случае традиция пародировалась, поскольку «литера-
турным отцом» был объявлен брат и приятель — Катаич, Валюн, как называли
его друзья. И не случайно в воспоминаниях Петрова история о сюжетном
«подарке» соседствует с сообщением об одном из тогдашних катаевских
псевдонимов — Старик Собакин (Старик Саббакин). Петров таким образом на-
помнил читателям о подвергавшейся постоянным ироническим обыгрываниям
пушкинской строке: «Старик Державин нас заметил и, в гроб сходя, благос-
ловил». Получалось, что будущих соавторов благословил Старик Собакин.
Посвящением Катаеву открывалась и первая зифовская книга.

Текстология романа

Посвящение Катаеву сохранялось во всех последующих изданиях, а вот
сам роман быстро менялся. В журнальной публикации было тридцать семь
глав, в первом зифовском отдельном издании 1928 года — сорок одна, и,
наконец, во втором, тоже зифовском, выпущенном в 1929 году, осталось со-
рок. Столько же оставалось и во всех последующих.
С точки зрения советских текстологов журнальный вариант «Двенадцати
стульев» и первое книжное издание — художественно неполноценны: первая
публикация вообще не в счет, поскольку текст сокращали применительно к
журнальному объему, в книжном же издании 1928 года авторы хоть и восста-
новили ряд купюр, однако делали это наспех, так сказать, по инерции, а
позже сочли сделанное нецелесообразным, что и подтверждается вторым зи-
фовским вариантом. Здесь, по мнению текстологов, авторы подошли к роману
с максимальной взыскательностью, правили и сокращали не спеша, потому
сорокаглавный вариант принимался за основу при последующих переизданиях.
И в 1938 году, то есть еще при жизни одного из соавторов, сокращенный и
выправленный роман был включен в четырехтомное собрание сочинений, вы-
пускавшееся издательством «Советский писатель». Это издание, настаивают
текстологи, вполне правомерно считается эталонным и тиражируется десяти-
летиями.
Такой подход обусловлен не только личными пристрастиями исследовате-
лей, но и общими принципами текстологии советской литературы. Априорно
подразумевалось, что литератор в СССР не скован ни цензурой, ни редак-
торским произволом. Все разночтения в прижизненных изданиях советских
писателей полагалось интерпретировать как результат постоянно растущей
авторской «требовательности к себе», стремления к «художественной досто-
верности», «художественной целостности» и т. п. В итоге проблемы восста-
новления купюр и выявления цензурных искажений вообще не ставились. При
подготовке очередной публикации надлежало лишь выбрать вариант, отражаю-
щий «последнюю волю автора», и тут наиболее репрезентативным — по опре-
делению — оказывалось последнее прижизненное издание. Для «Двенадцати
стульев» — вариант 1938 года.
Ныне ситуация изменилась, и только от исследователей зависит, какими
критериями пользоваться при определении репрезентативности вариантов.
Потому целесообразно обратиться к исходному материалу — рукописям.
В архиве Ильфа и Петрова сохранились два варианта романа: автограф
Петрова и машинопись с правкой обоих соавторов. Самый ранний — автограф
— содержит двадцать глав. Названий у них нет. Похоже, этот вариант пере-
писывался Петровым с предшествующих черновиков набело, однако по ходу
соавторы вносили незначительные исправления: изменили, например, назва-
ние одного из городов, где разворачивалось действие, и т. д. Каждая гла-
ва начиналась с новой страницы, более того, ей предшествовала еще и
страница-титул, где отдельно указывался номер главы прописью. Вероятно,
такой порядок удобен, когда рукопись сдается машинистке по главам. Маши-
нописных экземпляров было не менее двух, но сохранился только один.
После перепечатки, уже в машинописи, авторы изменили поглавное деле-
ние: текст разбили не на двадцать, а на сорок три главы, и каждая полу-
чила свое название. Тут, вероятно, сыграла роль журнальная специфика:
главы меньшего объема удобнее при распределении материала по номерам.
Затем роман был существенно сокращен: помимо глав целиком изымались эпи-
зоды, сцены, отдельные фразы. Сокращения, похоже, проводились в два эта-
па: сначала авторами, что отражено в машинописном варианте, а потом ре-
дакторами — по другому, несохранившемуся экземпляру правленной авторами
машинописи. Виной тому не только цензура: в журнале действительно прихо-
дилось экономить объем, ведь и после всех сокращений публикация романа
чрезмерно затянулась.

Жертвуя объемом, авторы получали рекламу, да и жертвы в значительной
мере были заведомо временными: в книжном издании объем лимитирован не
столь жестко, при поддержке руководства издательства сокращенное легко
восстановить, а поддержкой руководства Ильф и Петров давно заручились.
Вероятно, договор с издательством был заключен одновременно или вскоре
после подписания договора с журналом, что отчасти подтверждается и мему-
арными свидетельствами. За основу взяли один из не тронутых редакторами
машинописных экземпляров, многие купюры в итоге были восстановлены. Пол-
ностью неопубликованными остались лишь две главы (ранее, в автографе,
они составляли одну), но и без них книга чисто полиграфически оказалась
весьма объемной.
Основой второго книжного издания 1929 года была уже не рукопись, а
первый зифовский вариант, который вновь редактировали: изъяли полностью
еще одну главу, внесли ряд изменений и существенных сокращений в прочие.
Можно, конечно, считать, что все это сделали сами авторы, по собственной
инициативе, руководствуясь исключительно эстетическими соображениями. Но
тогда придется поверить, что за два года Ильф и Петров не сумели толком
прочитать ими же написанный роман, и лишь при подготовке третьей публи-
кации у них словно бы открылись глаза. Принять эту версию трудно. Умест-
нее предположить, что новая правка была обусловлена вполне заурядными
обстоятельствами: требованиями цензора. И если в 1928 году отношения с
цензурой сановный Нарбут улаживал, то к 1929 году цензура мягче не ста-
ла, а сановной поддержки Ильф и Петров уже не имели.
После второго зифовского издания они, похоже, не оставили надежду
опубликовать роман целиком. Две главы, что еще ни разу не издавались,
были под общим названием напечатаны в октябрьском номере журнала «30
дней» за 1929 год, то есть проведены через цензурные рогатки. Таким об-
разом, официально разрешенными (пусть в разное время и с потерями) ока-
зались все сорок три главы машинописи. Оставалось только свести воедино
уже апробированное и печатать роман заново. Но, как известно, такой ва-
риант «Двенадцати стульев» не появился.
Характер правки на различных этапах легко прослеживается. Роман, за-
вершенный в январе 1928 года, был предельно злободневен, изобиловал об-
щепонятными политическими аллюзиями, шутками по поводу фракционной
борьбы в руководстве ВКП(б) и газетно-журнальной полемики, пародиями на
именитых литераторов, что дополнялось ироническими намеками, адресован-
ными узкому кругу друзей и коллег-гудковцев. Все это складывалось в еди-
ную систему, каждый элемент ее был композиционно обусловлен. Политичес-
кие аллюзии в значительной мере устранялись еще при подготовке жур-
нального варианта, изъяли также и некоторые пародии. Борьба с пародиями
продолжалась и во втором зифовском варианте — уцелели немногие. В после-
дующих изданиях исчезали имена опальных партийных лидеров, высокопостав-
ленных чиновников и т. п. Потому вариант 1938 года отражает не столько
«последнюю авторскую волю», сколько совокупность волеизъявлений цензоров
— от первого до последнего. И многолетняя популярность «Двенадцати
стульев» свидетельствует не о благотворном влиянии цензуры, но о качест-
ве исходного материала, который не удалось окончательно испортить.

Политический контекст

Популярным роман стал сразу же, разошелся на пословицы и поговорки —
результат крайне редкий для книги советских писателей. Критика, однако,
довольно долго пребывала в растерянности. Не заметить новый сатирический
роман, опубликованный центральным издательством, было нельзя, но и спо-
рить о его достоинствах или недостатках критики не торопились. Лишь 21
сентября 1928 года в газете «Вечерняя Москва» появилась небольшая рецен-
зия, подписанная инициалами «Л. К.», автор которой не без снисходи-
тельности указывал, что хоть книга «читается легко и весело», однако в
целом «роман не поднимается на вершины сатиры», да и вообще «утомляет».
Затем критика умолкла надолго. По сути, обсуждение началось лишь после
того, как 17 июня 1929 года в «Литературной газете» под рубрикой «Книга,
о которой не пишут» была опубликована статья, где указывалось, что роман
«несправедливо замолчала критика».
В итоге, как известно, советские литературоведы условились считать
очевидным, что объект сатиры Ильфа и Петрова — «отдельные недостатки», а
не «советский образ жизни». Формула эта очень удобна, поскольку объясня-
ет практически все, ничего конкретно не касаясь. Однако первоначальная
растерянность опытных рецензентов подтверждает, что в 1928 году объясне-
ние, предложенное позже, было далеко не очевидным. Скорее уж очевидным
было то, что всегда ценили поклонники Ильфа и Петрова, оппозиционно
настроенные к режиму: авторы «Двенадцати стульев» шутили очень рискован-
но, огульно высмеивали отечественную прессу, издевались над традиционны-
ми советскими пропагандистскими установками. Критики-современники это,
безусловно, заметили, и все же нашлись у них основания не спешить с
разгромными отзывами.
Понятно, что и авторы романа, снискавшие к 1927 году известность в
качестве абсолютно лояльных газетчиков, да и покровительствовавший им
сановный Нарбут, известный своей осторожностью в вопросах идеологии,
рассчитывали не на разгромные рецензии. Значит, в 1927 году — при работе
над романом — дерзкие шутки Ильфа и Петрова признавались вполне уместны-
ми, а вот в 1928 году их допустимость вызвала у современников серьезные
сомнения. Но сомнения эти разрешились в пользу авторов романа — после
«сигнала сверху», санкционировавшего благожелательный отзыв в «Литера-
турной газете».
Понадобилось время, чтобы рецензенты окончательно убедились: авторы
«Двенадцати стульев» не вышли за допустимые пределы и не собирались это
делать. Наоборот — они строго следовали требованиям конъюнктуры. Литера-
турно-политической конъюнктуры, сложившейся к началу работы над романом,
но отчасти изменившейся к моменту его издания. Под патронажем Нарбута
они написали книгу о том, что в Шанхае ничего особенного не случилось. И
таким образом выполнили партийную директиву.
Отметим, что действие в романе начинается весной и завершается осенью
1927 года — накануне юбилея: к 7 ноября готовилось широкомасштабное
празднование десятилетия со дня прихода к власти партии большевиков, де-
сятилетия Советского государства. На это же время — с весны по осень
1927 года — пришелся решающий этап открытой полемики официального пар-
тийного руководства с «левой оппозицией» — Л. Д. Троцким и его единомыш-
ленниками. Именно в контексте антитроцкистской полемики роман — такой,
каким он задумывался, — был необычайно актуален.
Оппозиционеры уже давно утверждали, что лидеры партии — И. В. Сталин
и Н. И. Бухарин — отказались ради упрочения личной власти от идеала «ми-
ровой революции», а это неизбежно создает непосредственную угрозу су-
ществованию СССР в условиях агрессивного «капиталистического окружения».
Апологеты же официального партийного курса доказывали в свою очередь,
что оппозиционеры — экстремисты, не умеющие и не желающие работать в ус-
ловиях мира и потому мечтающие о перманентных потрясениях «мировой рево-
люции», о возрождении «военного коммунизма», тогда как правящая группа
Сталина-Бухарина — гарант стабильности, опора нэпа.
Весной 1927 года у оппозиционеров появились новые аргументы. Неудачей
завершились многолетние попытки «большевизировать» Китай, где шла много-
летняя гражданская война, широко обсуждавшаяся советской прессой. 15 ап-
реля советские газеты пространно-истерично сообщили о том, что в Шанхае
недавние союзники — китайские левые радикалы националистического толка —
изменили политическую ориентацию и приступили к уничтожению соотечест-
венников-коммунистов.
Статья в «Правде» называлась «Шанхайский переворот», и это словосоче-
тание вскоре стало термином. Лидеры «левой оппозиции» объявили «шанхайс-
кий переворот» закономерным результатом ошибочной сталинско-бухаринской
политики, из-за которой страна оказалась на грани военной катастрофы. По
их мнению, неудача в Китае, способствовавшая «спаду международного рабо-
чего движения», отдалила «мировую революцию» и помогла «консолидации сил
империализма», чреватой в ближайшем будущем тотальной войной всех буржу-
азных стран со страной социализма. Опасность, настаивали оппозиционеры,
усугубляется еще и тем, что внутренняя политика правительства, нэп, сни-
жает обороноспособность страны, поскольку ведет к «реставрации капита-
лизма», множит и усиливает внутренних врагов, которые непременно будут
консолидироватъся с врагами внешними.
Сталинско-бухаринские пропагандисты попали в сложное положение: троц-
кисты апеллировали к модели «осажденная крепость», базовой для советской
идеологии. Конечно, аргументы «левой оппозиции» легко было опровергнуть,
ссылаясь, к примеру, на то, что «мировая революция», как свидетельствует
недавний опыт, вообще маловероятна и «шанхайский переворот» — в самом
худшем случае — означает лишь безвозвратную потерю средств, потраченных
на экспансию в Китай, а вовсе не интервенцию, равным образом нет и
«внутренней угрозы». Однако в этом случае официальные идеологи вынуждены
были бы отвергнуть советскую аксиоматику: положения о «мировой револю-
ции», о постоянной военной угрозе со стороны «империалистических прави-
тельств», о заговорах «врагов внутренних» — ее неотъемлемые элементы.
Пришлось прибегнуть к экивокам, объясняя, что «шанхайский переворот»
— событие хоть и досадное, но не столь значительное, как утверждают оп-
позиционеры; «мировая революция» все равно далека; война, конечно, неиз-
бежна, только начнется еще не скоро; Красная армия способна разгромить
всех агрессоров; что же до «врагов внутренних», то они никакой реальной
силы не представляют. Да и вообще нет нужды всем и каждому постоянно
рассуждать о «международном положении»: на то есть правительство, а
гражданам СССР надлежит выполнять его решения.
На тезисах официальной пропаганды и строится сюжет «Двенадцати
стульев». Действие в романе начинается 15 апреля 1927 года, «шанхайский
переворот», главная газетная новость, обсуждается героями, однако обсуж-
дается между прочим, как событие вполне заурядное, никого не пугающее и
не обнадеживающее, все соображения героев романа о «международном поло-
жении» подчеркнуто комичны, и тем более комичны попытки создать антисо-
ветское подполье. Авторы последовательно убеждают читателя: в СССР нет
питательной среды для «шпионской сети», «врагам внешним», даже если они
сумеют проникнуть в страну, не на кого там всерьез опереться, угрозы
«реставрации капитализма» нет. Это хоть и не согласовывалось с недавними
и позднейшими пропагандистскими кампаниями, но идеально соответствовало
правительственному «заказу» в конкретной ситуации — полемике с Троцким.
К лету 1928 года роман уже не казался столь злободневным, как в 1927
году: политическая обстановка изменилась, «левая оппозиция» была сломле-
на, Троцкий удален с политической арены. Кроме того, Сталин отказался от
союза с Бухариным, и теперь Бухарин числился в опаснейших оппозиционерах
— «правых уклонистах». А в полемике с «правыми уклонистами» официальная
пропаганда вновь актуализовала модель «осажденной крепости». Ирония по
поводу близкой «мировой революции», «империалистической агрессии», шпио-
нажа и т. п. теперь выглядела неуместной.
Ильф и Петров оперативно реагировали на пропагандистские новшества,
вносили в роман изменения, но заново переписывать его не стали. Все рав-
но главная идеологическая установка «Двенадцати стульев» оставалась ак-
туальной: надежды на «скорое падение большевиков» беспочвенны, СССР бу-
дет существовать, что бы ни предпринимали враги — внешние и внутренние.
С этой точки зрения «Двенадцать стульев» — типичный «юбилейный роман».
Однако антитроцкистская, точнее, антилевацкая направленность его остава-
лась вне сомнений, и характерно, что уже опальный Бухарин цитировал
«Двенадцать стульев» в речи, опубликованной «Правдой» 2 декабря 1928 го-
да.
Впрочем, рассуждения относительно сервилизма авторов здесь вряд ли
уместны. Начнем с того, что антитроцкистская направленность, ставшая
идеологической основой романа, была обусловлена не только «социальным
заказом». Нападки в печати на Троцкого многие интеллектуалы воспринимали
тогда в качестве признаков изменения к лучшему, возможности, так ска-
зать, «большевизма с человеческим лицом». Участвуя в полемике, Ильф и
Петров защищали, помимо прочего, нэп и стабильность, противопоставленные
«военному коммунизму». Они вовремя уловили конъюнктуру, но, надо пола-
гать, конъюнктурные расчеты не противоречили убеждениям.
Так уж совпало, что иронические пассажи по поводу советской фразеоло-
гии были с весны по осень 1928 года свидетельством лояльности, а «шпи-
онские страсти», разглагольствования о «мировой революции» всемерно вы-
шучивались в эту же пору как проявления троцкизма. С троцкизмом ассоции-
ровалась и «левизна» в искусстве, авангардизм. Потому главными объектами
пародий в «Двенадцати стульях» стали В. В. Маяковский, В. Э. Мейерхольд
и Андрей Белый. Подробно эти пародии, а равным образом некоторые полити-
ческие аллюзии, рассмотрены в комментарии.

Show More
Добавить комментарий