Статус женщины в средневековье — феминистки были всегда.

Джудит Беннетт пишет, что в детстве мы играем в сказки, где есть храбрые рыцари, прекрасные дамы, святые девы и хитрые монахи. Мы вырастаем из детства, и начинаем переносить свои детские представления о Средневековье в раздел сказок для взрослых, в фэнтези. Тем не менее, наши представления о Средневековье остаются детскими, и постепенно всё Средневековье начинает нами восприниматься как время какой-то примитивной невинности и простоты, в котором каждый знал свое место, добро торжествовало, и которое осталось в далеком прошлом, никак не влияя на наше суперсовременное настоящее. Напрасно.

Статус женщины в средневековье — феминистки были всегда.

Когда феминистки в конце 19-го века начали сплачивать ряды, они довольно быстро обратились к средним векам: как женщины получали образование? Какой работой они занимались? Какие законные права они имели? Занимались ли они политикой?

Собственно и сегодня есть сотни феминистов-средневековщиков, изучающих с этой точки зрения философию, науку, искусство, музыку, религиозные тексты. Это настоящая элита, имеющая долгое и дорогое образование, знающая старые языки и наречья. Их проблема в том, что они пытаются проникнуть в прошлое женской истории, изучая разрозненные и не всегда достоверные источники, обобщают частности, и легко перепрыгивают из одной эпохи в другую, в поисках доказательств для своих выводов. Не говоря уже о том, что большая часть изучаемых ими текстов написана мужчинами, и принять их за выражение истинного места женщины в мире средневековья довольно проблематично.

Тем не менее, влияние существующих исследований на умы тех, кто только начинает карьеру историка, нельзя недооценивать. Например, тех студентов и молодых ученых, которые убеждены в том, что сегодня женщина живет в некоем золотом веке свободы и неограниченных возможностей, которые были получены совсем недавно, ждет довольно много сюрпризов при изучении Средневековья.

Для начала, Средневековье — это невероятно долгий период длиной во множество столетий: раннее средневековье (500 — 1000 гг), среднее (1000 — 1300 гг) и позднее (1300 — 1500 гг). Во-вторых, большое значение имеет исторический контекст условий жизни и событий изучаемого периода. В третьих, совершенно невозможно делать какие-то выводы о европейской средневековой женщине, не принимая во внимание «женский вопрос» и способы его решения в сопредельных Европе странах и не учитывая огромной разницы в решении этого пресловутого вопроса в разных областях самой Европы.

Человек, впадающий в ужас от женоненавистнических историй о поясах верности, права сеньора на первую ночь, должен четко себе представлять, кем, когда, и, главное, с какой целью они сочинялись. Это же касается и сахарных историй о рыцарях и девах. Необходимо понимать и средневековое значение женоненавистничества, и его аналоги в современном нам обществе. Известное противостояние полов было, есть и будет, но составлять представление о реальной средневековой жизни на основании, скажем, «Пятнадцати радостей брака» так же нелепо, как верить всему, что написано в «Космо». И, в конце концов, Средневековье — это не только истории об отношениях женщины и мужчины, это также истории о женщине и войне, о женщине и экономике, и, разумеется, о мощных личностях, которые всегда стоят как бы вне рамок своего времени.

Примером того, как модифицировались наши представления о средневековой женщине, может служить эссэ Эйлин Пауэр о женщинах в томе «Наследие Средних Веков» (1926 г). Эта работа до сих пор является одной из самых влиятельных при формировании взглядов на место женщины в мире средних веков, но вот ведь беда: это эссэ — не совсем то, что Пауэр, историк и преподаватель в лондонской высшей экономической школе, написала изначально. Издатели просто потребовали, чтобы она его переделала, потому что оно, по их мнению, было «недостаточно уважительным к а) женщинам, б) церкви и в) правилам приличия». Это из ее письма подруге, которое она зло подписала «нянька в детском саду, во время урока вышивания».

Но даже в выхолощенном виде, эссэ Пауэр, сосредоточенное на ситуации центральных и поздних средних веков, дает хорошее представление о статусе женщины того времени по отношению к мужчине. Не то, чтобы это эссэ не страдало от того, что и г-жа Пауэр имела очень сильные собственные представления о Средневековье, и эти представления сильно отразились на подборе фактов и их анализе. Не говоря о том, что документальная база, на основании которой Эйлин Пауэр делала свои выводы, довольно скудна сама по себе.

Пауэр утверждает, что, во-первых, здесь имеет место быть сильное расхождение теоретического представления о роли женщины в обществе, каким оно виделось тогдашними социологами, и практикой повседневной жизни. Как минимум, путаница и противоречия теорий делали их просто неприменимыми в быту. Во-вторых, Пауэр оценивает довольно благосклонно общий социальный статус средневековой женщины того периода. Она отмечает, что сложности, разумеется, были. Не могли даром пройти сочинения, сочащиеся ненавистью к женщине, законы, как бы подразумевающие, что женщина — существо неполноценное, сама социальная структура, во многом наделяющая мужчину правами над женской жизнью и бытом. Но, на самом деле, между мужчиной и женщиной тех времен существовал некий корявый, но прочный баланс сил, в котором позиция женщины, в идеале, не была ни неполноценной, ни доминирующей. В третьих, Пауэр оценивает тот период для женщин в целом если и не «золотым», то достаточно хорошим. Всё это доказывается примерами из жизни феодальных леди, горожанок и крестьянок. Убедительность труда Пауэр несколько нарушает только почти подсознательные убеждение автора, что женщина — это существо, по большей части, недалекое, а мужчина — потенциальный источник зла и неприятностей.

Дискутируя на тему женского вопроса в Средневековье, имеет смысл всегда помнить, что женщины были разными и тогда: кто-то оставался одиноким на всю жизнь, отвергая замужество как таковое. Другое выходили замуж настолько рано, что их жизнь определялась ролью жены, матери и хозяйки. Третьи рано вдовели, и тогда наступала их совершенно новая жизнь с непривычным статусом. Четвертые более или менее плавно переходили из одного состояния в другое. Трудно ожидать, чтобы менталитет женщин, живущих такими разными ценностями, был идентичен.

Обобщения понятия «Средневековье», растянутое, как минимум, на всю Европу, от Швеции до Испании, вообще не имеет смысла. В качестве примера можно взять такой важный для женщины момент, как ее замужество. К поздним средним векам, если не раньше, Европа четко разделилась в плане замужеств на два региона: на севере и западе женщины, не принадлежащие к аристократии, выходили замуж позже, и за мужчин более или менее своего возраста. К тому же, некоторое количество женщин не выходило замуж, не становясь при этом монахинями. На юге и востоке девушки выходили замуж рано, как правило, за мужчин вдвое старше, и незамужние уходили в монастыри.

Какого-то единогласия по женскому вопросу среди историков не существует. Историк Клапиш-Зубер возмущается положением женщин в средневековой Италии, где среднестатистическая девушка к 18 годам была уже матерью двоих детей и замужем за человеком вдвое старше себя. Клапиш-Зубер считает, что эти бедняжки проводили лучшие годы в подчинении старым мужьям, и, овдовев, оказывались в невыносимых обстоятельствах. Историки же Стэнли Чознацки, Елена Розенберг, Томас Кун и другие возражают, утверждая, что при таком подходе к делу совершенно не учитывается инициативность и способность к социальным маневрам женщин, для которых эти условия были естественными во многих поколениях. Не лучше обстоит дело и в северном регионе: здесь мечи скрестили Марианна Ковалевская и Джереми Голдберг. Их разногласия касаются процента женщин, проживавших в средневековых городах Англии.

Случаются и откровенные ляпы. Например, одна группа историков из лучших побуждений невзначай создала некий архетип эмансипированной средневековой женщины, изучая документы по сбору налогов, листы гильдий и регистры недвижимости. То ли случайно, то ли нет, от их внимания ускользнуло, что документы говорят о «вдовах», а не о «женщинах» в целом. А вдовы были совершено отдельной группой населения в плане прав и обязанностей перед короной.

Были, правда, общие моменты в жизни средневековых английских женщин, независимо от того, к какому социальному слою они относились. Аристократки не заседали в парламенте, горожанки не становились мэрами, а крестьянки — бейлифами. И феодальная, и королевская, и городская, и помещичья правовые системы ограничивали имущественные права замужних женщин, давая куда большую свободу женщинам одиноким и вдовам, и большую свободу мужчинам, чем женщинам. Социальные обычаи определяли всем женам, от крестьянки до аристократки, роль помощницы мужа и безупречное поведение. Экономически жизнь была построена таким образом, что от жены требовалось умение управлять хозяйством. Эти навыки были разными в замке лорда и в домике крестьянина, но и жена лорда, и соправительница короля не могла быть просто «драгоценным камнем в короне» своего мужа. Все они, от королев до крестьянок, работали, и работали много.

О переломном моменте в женской истории

Вот что профессор Джереми Голдберг (университет Йорка, исторический факультет) пишет о женщинах пятнадцатого века. Мне его подход не слишком нравится, но Голдберг — авторитетнейший историк нашего времени, да и пишет он о последнем веке средневековья, в котором общество и положение женщины в обществе стали, как ни странно, меняться в худшую сторону, причем он объясняет, почему это произошло: экономическая депрессии вкупе с ростом населения городов. На английской почве, разумеется

В пятнадцатом веке женщина все еще имела право владеть землей, составлять завещание, подавать в суд, быть как партнером, так и самостоятельным торговцем, управлять хозяйством, недвижимостью и религиозными организациями. Теоретически. Практически, очень редко кто позволял себе что-либо подобное. Обычай и Библия начали сильно ограничивать поведение женщины в патриархальной культуре, где экономические, политические и демографические обстоятельства столетия эту патриархальность поддерживали. Именно тогда, в поддержку патриархальных ценностей, началось противопоставление женских образов: либо достойная женщина, либо шлюха. Общество, ищущее стабильности, подразумевало, что правильным, достойным поведением для женщины является ее подчинение мужчине — сначала отцу, затем мужу.

Главным авторитетом в формировании взгляда на женщину стали библейские тексты от Павла и Петра, которые вдруг зазвучали в пятнадцатом веке очень мощно: патриархальный порядок — это божественный порядок, и женщина, позволяющая себе усомниться в его справедливости, обвинялась в оскорблении самого Бога и в грехопадении. Поскольку Бог сотворил мужчину первым, а женщину — из его ребра, то женщина, таким образом, являлась существом подчиненным своему мужчине. От женщины требовалась скромная одежда, безупречное поведение, помощь и поддержка мужчинам семьи, хозяйственность, прилежание, благотворительность, даже самопожертвование.

Суды также вдруг заняли довольно анти-феминистическую позицию. Когда Джон из Или обратился в 1422 году в лондонский суд за разрешением для найма женщины в качестве управляющего на его плантации устриц, суд ему отказал: «не в правилах этого города, чтобы женщина занимала пост управляющего». Когда Марджери Несфилд в том же году обратилась в суд с просьбой развести ее с мужем Томасом, ссылаясь на жестокое обращение, суд ей отказал на почве того, что муж всего лишь заслуженно наказывает ее за бунтарское поведение. Этот бунт выражался в отказе женщины подчиниться приказу не выходить из дома.

Кое-какие права за женщинами, все-таки сохранили. Например, в Гастигсе в конце пятнадцатого века было объявлено, что женщина может представлять сама себя в коммерческой деятельности в отсутствие мужа. Да и подчиненное положение женщины в замужестве принесло мужчинам не только права, но и обязанности. Например, женившись, они становились автоматически ответственными за долги и налоговые недоимки жены, которые она имела до замужества, и за долги, которые она сделала во время замужества. Королевский закон также продолжал оставлять за женщинами право делать свое, независимое завещание, но общий закон систематически такие завещания аннулировал, если они оспаривались.

Историки, изучающие бюрократические документы того времени, зачастую приходят к выводу, что в 15-м веке женщина стала невидимой в обществе. Что не соответствует действительности, потому что эта невидимость была чисто формальной. Да и то не всегда. В истории остались имена Мод Холбек из Лондона, которая в иске называет себя «свободной горожанкой», и Маргарет Бартон из Йорка, которая именует себя также свободной горожанкой в завещании от 1488-го года. В гильдии ремесленников Йорка тоже встречаются женские имена. Но это были, преимущественно, вдовы. Вдова Мэрион Кент даже заседала в управлении гильдии торговцев Йорка. Но дочери и жены ни в каких списках не состояли, хотя достоверно известно, что они зачастую вполне успешно руководили дочерними предприятиями своих отцов и мужей.

Что касается идиллии о возвращающемся домой муже, который стучит в надежно запертую дверь, и ту ему открывает жена изнутри, то не стоит думать, что это было только проявлением тирании. Здесь представление о женщине, внедренное в понятия обывателя, превратилось в весьма реальную для нее угрозу, если она оказывалась на улице одна, без сопровождения мужчины. Дело в том, что в этом случае ее автоматически считали женщиной плохой репутации, и угроза быть изнасилованной становилась опасной реальность. Об этом писала Марджери Кемп в истории своей жизни, женщина, которая натерпелась достаточно страха, путешествуя по своим коммерческим делам без сопровождения. Почему? Потому, что считалось, что «змей-искуситель руководит ею, когда она вдали от своего дома и своего мужа».

Именно в эту эпоху распространилась мода на аскетичные тела с маленькой грудью и подчеркнутой линией живота, которые создавались одеждой, и головные уборы, надежно скрывающие волосы. Уродливая мода, которая, тем не менее, делала женщину привлекательной в глазах мужчин: чем больше аскетизма, тем более святой вид. Какой контраст с пышнотелыми и златокудрыми изображениями святых и мучениц древности! Чтобы подобная святость не подвергалась сомнениям и искушениям, женщинам запретили принимать от мужчин подарки, а если мужчина делал признание в любви, женщина должна была немедленно позвать кого-то из домашних, который продолжил бы предметный разговор по данному вопросу.

Трагикомичен вопрос женской сексуальности пятнадцатого века. С одной стороны, церковь заняла позицию, что целью совокупления являются дети, а не плотские радости. С другой стороны, медицинские воззрения того времени продолжали придерживаться теории «женского семени», которое, как известно, могло выделяться только в том случае, когда женщина испытывала от секса удовольствие. Поэтому церковь предпочитала обходить этот неясный вопрос, сосредоточившись на воспевании духовных достоинств библейских матрон.

В общей сложности, пятнадцатый век стал переломным моментом в европейской женской истории. В его начале женщины пользовались огромным количеством прав и свобод. В его конце они заняли ту нишу, выбраться из которой им не удалось полностью и до наших дней.

Мне не нравится ход мыслей Голдберга потому, что из его рассудений выходит, что, стабильность — это синоним патриархального уклада. Причем, получается, что на практике-то женщины продолжали заниматься тем же, чем занимались и раньше, только вот вдруг отношение ко всему этому изменилось.

Рассуждения Голдберга о женском образовании я даже приводить не стала, потому что там полный нонсенс. С одной стороны, он утверждает, что женщин перестали обучать чему-либо, кроме практических навыков, морали и манер, подобающих приличной женщине. С другой стороны, пишет, что до 7 лет дети обучались дома матерями. Насколько мне известно, грамотность половым путем не передается, значит, женщин все-таки учили не только суп варить и глаза долу опускать.

Можно понять, что Голдберг приравнивает к необразованности незнание латыни. Но, позвольте, кому эта латынь была нужна? Это был язык медиков, юристов и управленческих бюрократов, деловой универсальный международный язык, на котором составлялись документы. И для чего латынь была нужна многочисленным крестьянкам, горожанкам и аристократкам, которым было никогда не заседать в бюрократических учреждениях? Ведь даже книги начали писаться на английском чуть ли не с одиннадцатого-двенадцатого века!

Впрочем, были и горожанки, и аристократки, латынь знающие, причем, первые зачастую служили секретарями при высокородных дамах, латыни не знающих, но вынужденных вести большую официальную переписку. От этих возражений женщин-историков Голдберг отмахивается со словами, что исключения только подтверждают правила.

В целом, девушки из буржуазии выходили замуж несколько позже, чем их ровесницы-аристократки, если только не оказывались сиротами при родственниках, которые хотели поскорее сбыть их с рук. Но в Италии девушек выдавали замуж, все-таки, очень рано, причем иногда против воли, не соглашаясь даже немного с браком обождать. В позднем Средневековье, идеальным возрастом для начала матримониальных мероприятий в Тоскани считался возраст всего 13 лет, и в Германии 14-ти. На севере девушкам подыскивали мужа, когда они входили в возраст 16-17 лет, английская горожанка среднего достатка редко выходила замуж даже в 20 лет.

Незаконорожденные дочери, признанные отцом, обычно выдавались замуж без особых амбиций, а вот замужества законных дочерей определялись деловыми связями родителей, их политическими планами, и социальным положением на своей иерархической ступени.

Любовь и брак

В 1936 году Клайв Льюис (тот самый, который написал «Хроники Нарнии», но и очень много чего еще) утверждал в своей книге «Аллегория Любви», что искусство французских трубадуров в середине Средних веков, по сути, воспевало любовь, которая ничего общего с замужеством не имела — идеализируя, по сути, адьюльтер. Он пишет далее, что брак в аристократической среде не имел ничего общего с чувствами, но являлся союзом интересов семей, да и сама идея церкви о браке не подразумевала соединения двух любящих сердец.

К его мнению присоединяется и академик Жорж Дюби, специалист по средним векам:

«Брак не имел ничего общего с любовью, и толерантность к «глупостям» вокруг брака отсутствовала. Все союзы были союзами по выгоде, и, что хуже всего, это понятие выгоды постоянно менялось. Когда союз не отвечал более интересам супруга, от леди избавлялись немедленно. Разводы были обычным делом. Леди, которая была для вассалов объектом восхищения, для мужа зачастую была только частью приобретенной собственности. В своем доме хозяином был он. Поэтому брак, вместо того, чтобы быть выражением любви, стал мрачным фоном жизни, на котором особенно заметен был контраст нового вида любви, с ее нежностью и деликатностью. Типично для Средних веков: любая идеализация сексуальной любви в обществе, где брак носил чисто утилитарный характер, была призывом к адьюлтеру.

Другим фактором с средневековой теории замужества была теория удобного современного варварства: сексология церкви. Типичный англичанин девятнадцатого столетия точно так же тяготел к романтической любви, считая, что она может быть адом или раем в зависимости от того, направлена она к браку или нет. Но согласно средневековым взглядам, страсть сама по себе была грехом, и не переставала быть грехом потому, что была направлена на партнера по браку.»

Конан МакКарти, литературовед и историк, с этими взглядами о несовместимости любви и брака в Средние века не согласен.

С его точки зрения, два момента говорят против такого утверждения.

Во-первых, именно церковь делала возможным соединение двоих любящих людей, идущих против интересов семейно-родовой политики. Церковь абсолютно не интересовало ничего, кроме свободной воли вступающих в брак, которую они должны были изъявить вслух. Тем более церковь не интересовало, какой именно вид любви связывает данную пару. Когда Маргарет Пастон, отпрыск более чем влиятельного семейства, сбежала из дома со своим избранником, их обвенчали без вопросов. И эта защита законного брака охраняла Маргарет от общественного порицания, а ее мужа — от мести ее родственников. Его даже не уволили с работы, хотя, наверное, очень хотели. Письма Маргарет и Роберта, которому приходилось часто быть в разъездах, говорят сами за себя: это была самая настоящая любовь.

Вторым аргументом против того, что средневековые браки заключались не для любви, и что для церкви любовь как чувство уже было грехом, легко опровергается текстом венчальной церемонии во Франции тринадцатого века, имеющим в основе изречения св. Павла.

Здесь призывается любить жену, как Христос любил церковь, и отдавать себя ей полностью. Далее идут аналогии о том, что муж должен быть готов пожертвовать ради жены, как Христос пожертвовал собой ради церкви, и что если жена окажется виноватой в адьюлтере, отнестись к ней надо все равно милосердно, как Господь милосердно смотрел на детей Израилевых, которые поклонялись чужим божествам.

Вопреки непонятно откуда взявшемуся мнению, средневековая церковь активно поддерживала идею любви между супругами, до самого конца Средних веков. Проповедник-доминиканец Жерар де Майли писал о том, что муж и жена должны разделять любовь, глубоко укоренившуюся в их сердцах (intime vel interna cordium dilectione), Гуго Сен-Викторский, теолог двенадцатого века, подчеркивал, что любовь (dilectio) между супругами лежит в основе супружеского таинства, которое является любовью душ. Собственно, и сам св. Августин считал, что суть брака — в личных и интимных отношениях между супругами. Фома Аквинский писал о дружбе, которая должна объединять супругов в браке.

Show More
Добавить комментарий